Глава 18. Беличьи гнезда




Князю Уроса Мичкину было двадцать четыре года, а сыну его Ерику - четыре. Дом Мичкина стоял на окраине Уроса, на сваях, по колено в водах разлившейся майской Камы. Мичкин и Ерик сидели на пороге, свесив ноги вниз, и смотрели на закат. Ерик прижимался к отцу, а Мичкин, задумчиво улыбаясь, ерошил ладонью его светлые волосы.
- Ай-Мичкин, расскажи про Ай-Тайменя,- попросил мальчик.
- Я ведь много раз тебе рассказывал,- ответил Мичкин, но сын молчал, лишь теснее прижимаясь к его боку.- Ну, ладно... Мы с тобой, и твоя мама Ротэ, и дедушка Хурхог, и дядя Оста, и дядя Пэрта, и старик Выртылунве, и многие другие у нас в Уросе - все они происходят из рода Великого Тайменя Самоцветное Перо...
Давно-давно, когда еще не было никого из живущих ныне, и даже когда еще не родились те, кого помнят идолы Модгорта, Великий Таймень Самоцветное Перо, князь Камы, полюбил девушку-рыбачку, которую звали Талавей, и Талавей родила ему сына Кирика. Но демон Куль тоже полюбил прекрасную Талавей и ночью украл ее у Тайменя и спрятал на небе. Маленького Кирика он бросил в парму, а Каму закрыл льдом, чтобы Таймень не мог увидеть даже лица своей возлюбленной. Парма сжалилась над маленьким Кириком. Ош дал ему свою шкуру, чтобы греться зимой. Береза Кэдз дала бересту, а елка Кез - ветви, чтобы построить лодку. Богатырь Пеля принес зуб Гондыра, чтобы Кирик имел огонь. А звездный конь Вел, что вечно везет по Звездной Ворге повозку Торума, дал Кирику волос для тетивы.
Прошли годы, и Кирик вырос. Он пошел к святому деду Ялпынгу и рассказал ему о своих страданиях, которые претерпел, пока парма не послала ему на помощь своих добрых жителей. Ялпынг заплакал от жалости и направился к великому богу Ену. Он упросил равнодушного бога поделить на земле добро и зло пополам. И с тех пор зима стала длиться только полгода, а полгода - тепло. Когда же началась первая весна, Таймень наконец-то вновь увидел на небе лицо своей возлюбленной Талавей - луны. Но горе и разлука иссушили ее. Она не захотела старухой вернуться к вечно молодому и прекрасному Тайменю. Но она завещала ему: если уж судьба была так зла к ней и к сыну их Кирику, если уж жизнь детей, и внуков, и правнуков Кирика на земле, где полгода лежат снега, будет полна трудов, невзгод и печалей, дай, о Великий Таймень, им в утешение свой волшебный самоцвет - любовь. И Таймень обещал это своей несчастной жене. И теперь каждую весну, когда сходит лед, он разыскивает своих потомков, вошедших в пору мужания, всплывает, держа во рту самоцвет, и отдает его. И самоцвет этот приносит счастье, потому что человек, имеющий в сердце любовь, способен радоваться своей горькой и трудной жизни, с благодарностью нести на своих плечах ее тяготы, выстоять в схватке с любой бедой и все преодолеть. Поэтому мы, потомки Тайменя, всегда живем на Каме и ловим рыбу - ведь где же еще нам встретить своего предка, как не на этой великой реке?
- А к тебе приплывал Ай-Таймень?- с горящими глазами спросил Ерик.
- Приплывал,- улыбнулся Мичкин.
- И он принес тебе во рту самоцвет?
- Принес. Это твоя мама - Ротэ.
Замерев, Ерик как на чудо глядел на камский плес, пылавший на закате между частоколами пармы. И от теплого майского ветерка тысячи мелких волн сияли в зареве всеми самоцветными огнями: алыми, малиновыми, лазурными, янтарными, изумрудными, пламенными.
Позади дома у береговой двери стукнула причаленная лодка. Это вернулась Ротэ, плававшая к соседям за солью.
- Ерик, уже поздно, пора спать,- сказала она, появляясь за спинами мужа и сына.
Когда мальчик, тяжело вздыхая, уплелся в глубину дома, Мичкин поманил к себе жену, раздувавшую угли на камнях очага.
- Посиди со мной,- попросил он.
Ротэ подошла и села рядом так же, как недавно сидел Ерик. Мичкин обнял ее. Оба они смотрели на гаснущий закат, на реку и лес, погружающиеся в синеву.
- Что говорят в Уросе?- спросил Мичкин.
- Разное,- ответила Ротэ.- Многие боятся московитов. Хотят велеть женщинам, старикам и детям уйти, спрятаться на Модгорте, пока московиты не проплывут мимо.
- Московиты не причинят нам вреда,- купая ладонь в льняных волосах жены, сказал Мичкин.- Я обещаю это как князь. Ведь старики решили не восставать против чужаков и принять их как гостей. Пусть московитский князь разбирается с чердынским - при чем здесь мирный Урос? Нет, моя милая, не надо бояться. Старики уже послали к московитам братьев Ыджит-Изку и Дзоля-Изку с подарками и приглашением. Видишь: ни я, князь, ни кто-либо другой не достает и не чистит меча, не острит копья, не натягивает лук...
- Все равно страшно...- положив голову мужу на плечо, тихо и виновато сказала Ротэ.- Ведь это пришельцы из чужой земли, не знающие наших законов... Сана-охотник сегодня тайком бегал до московитов. Они стоят за два поворота от Уроса. У них множество огромных плотов с шатрами и конницей и барки с воинами, у которых вот такие, алые, как кровь, щиты,- Ротэ руками обрисовала форму щита.- От их костров над рекой зарево, словно полдень. У них воинов в три раза больше, чем всех жителей Уроса... Они не обратят на нас внимания и растопчут нас, как лось - муравейник... Я очень боюсь, Мичкин...

С порога дома Мичкина Урос не был виден - дом стоял на нижнем по течению реки краю селения. Таких городов, как Урос, в Перми Великой больше не было. Здесь, на длинном камском створе, крутые еловые косогоры резко обрывались над широкой полосой рочей - заливных лугов с длинными озерами-полоями, возле которых высились рощи старых деревьев. На лугах стояли дома Уроса, выстроившись вдоль Камы в несколько рядов. С береговой стороны их прикрывали два невысоких вала и старый, покосившийся, щербатый частокол.
Но главной защитой была сама Кама. Почти круглый год, кроме нескольких недель июльской межени, луга были залиты водой. Дома Уроса стояли на сваях. До них враг мог добраться только на лодке. Зимой во льду прорубали полынью, опоясывавшую город. Сейчас, в половодье, Кама поднялась почти до порогов домов, до их просмоленных днищ. У дверей на воде покачивались привязанные лодки. На стенах висели сети и снасти, вязанки хвороста, связки сушеной рыбы. Мостки соединяли дома с амбарами, тоже поставленными на столбы. В межень толпа свайных жилищ, обвешанных хозяйственным припасом, и вправду напоминала лес, где на деревьях повсюду белки нагромоздили свои гнезда. Урос, Ур-Поз, Беличьи Гнезда русские называли своим именем - Гайны.
Урос жил рекой, оберегался рекой, кормился рекой, молился реке. Даже старики не помнили, чтобы враг нападал на их город или чтобы сами уросцы уходили с кем-нибудь в набеги. Летом и зимой они добывали рыбу и торговали. Не сеяли ржи, не били зверя, не рыли руду, а все - от меда, соли и орехов до хлеба, соболей и железа - покупали или выменивали. В самые богатые или, наоборот, голодные годы их аргиши уходили с мороженой рыбой далеко в парму - от правого берега к полудню до чащоб Кудымкара и Майкора, от левого берега к полуночи до болот зырянских городищ.
Управлял селением древний род Тайменей, который пророс сквозь Урос, будто огромное многоветвистое дерево. Волю рода старики высказывали князю, а уж князь претворял ее в жизнь всего города, где много было и пришлых семей, и посельников-одиночек. Десять лет назад старики избрали князем четырнадцатилетнего Мичкина. Тогда Мичкину нравилось, что он - еще мальчишка и простой рыбак, а не воин - на равных стал разговаривать с прославленными пермскими князьями: отважным Качаимом Искорским, мудрым Пемданом Пянтежским, справедливым Михаилом Чердынским...
Он лежал на шкуре у погасшего очага, обнимал спящую Ротэ и думал обо всем этом. Перо Тайменя - самая яркая и волшебная звезда северного неба - светило ему сквозь дымоход в кровле над очагом.

Глубокой ночью, в самый глухой, волчий час чья-то лодка стукнулась о порог дома Мичкина. Князь проснулся, поднял голову.
- Мичкин, Мичкин!..- звал кто-то, отводя полог.
В маленьком берестяном пыже сидел Бичуг - воин из княжеской дружины, который сейчас должен был стоять на страже у верхнего конца Уроса.
- Ты почему убежал?- строго спросил Мичкин.
- Страшно, князь! Поплыли быстрее со мной, сам увидишь!..
- Куда? Зачем?- удивился князь.- Я не поплыву! Плыви один!.. Возвращайся!..
Отвернувшись, Бичуг покачал головой. Мичкин вздохнул и поднялся.
Вдвоем в пыже, подгребая маленькими веслами, они проплыли мимо последнего в Уросе дома, где жил бобыль Кыртог, и вышли на камский простор. Ярко-синее небо искрилось над темной, блестящей водой. Ломаная полоса елей разделяла реку и звезды. А вдали на реке виднелось что-то маленькое и черное, тихо плывшее по течению.
- Вот это,- указал Бичуг.
Они дружно загребли, направляя пыж к плывущей коряге,- так поначалу показалось Мичкину. Но когда до коряги осталось расстояние в половину полета стрелы, Мичкин увидел, что это маленький плот.
- Торум барны вагырны...- зашептал наговор Бичуг.
Мичкин сделал еще пару гребков и замер. На плоту, спиной друг к другу, сидели братья Ыджит-Изка и Дзоля-Изка, посланные вестниками в русское войско. Русское копье насквозь протыкало обоих.
- В Урос!- коротко и злобно крикнул Бичугу Мичкин.
Пыж ласточкой понесся против течения к темным копнам Беличьих Гнезд.
Старик Хурхог, глава рода Тайменей, не спал в этот час. Его давно томила бессоница. Ныли кости и суставы от вечного холода и сырости водяной жизни. Хурхог сидел у очага и иглой из рыбьего ребра латал сеть, когда в порог стукнула носом лодка и в керку ввалился бледный Мичкин.
- Ай-Хурхог, тревога!..- выпалил он.- Русы убили братьев Изок! Они нападут на нас утром! Надо защищаться, надо уводить женщин и детей!..
- Сядь,- строго велел Хурхог.- Успокойся.
Мичкин опустился у очага и провел ладонями по глазам. Некоторое время оба молчали.
- Теперь говори,- разрешил старик.
Мичкин рассказал о страшном плоте.
- Я тебе не верю,- подумав, сказал старик.- Русам незачем нас убивать. Мы привечаем их миром, мы открыли им двери наших домов и кладовых. Тебе почудилось. Это была коряга.
- Нет!- горячо возразил Мичкин.- Не коряга! Я не знаю, зачем русы решили поднять меч против покоряющихся... Может, они хотят нашей смертью запугать прочих: Чердынь, Редикор, Искор?.. Но я не ошибся. Это была не коряга, а мертвые Изки.
- Почему же ты не привел плот сюда? Почему не взял какую-нибудь вещь в доказательство? Не отрезал клок волос у Изок? Я не могу тебе верить, Мичкин. Ты с самого начала не хотел покоряться московитам. Я видел по твоим глазам.
- Уже не важно, чего я хотел, а чего не хотел, Ай-Хурхог! Беда возле самого Уроса! Надо поднимать дружину, надо увозить людей!..
- Нет. Я не даю тебе на это позволения рода. Русы сильнее нас. А если мы побежим из Уроса, то они решат, что мы в чем-то перед ними виноваты, и отомстят: разрушат дома, вышлют погоню, убьют оставшихся или отставших. Мы встретим московитов в Уросе. Это решение рода.
Мичкин вышел из дома Хурхога и прыгнул в лодку. Он сел на скамейку и в отчаяньи обхватил руками голову.
- В чем дело, Мичкин?- осторожно спросил Бичуг.
- Род мне не верит... Хурхог хочет оставить всех людей здесь,- и перед внутренним взором Мичкина вдруг предстали лица Ротэ, жарившей над очагом рыбу на палочках, Ерика, с открытым ртом глядевшего на самоцветные закатные волны.- Нет, я князь, и у меня есть своя воля!- вдруг злобно крикнул Мичкин.- Бичуг, ты сам видел мертвецов... Ты веришь, что я хочу спасти Урос?
- Верю, князь,- кивнул Бичуг.
- Тогда мы сейчас будем поднимать мою дружину. Мы выйдем на Каму и перед Уросом примем бой с московитами. Когда люди Уроса увидят, что льется наша кровь, они осознают опасность и побегут. Пусть не жилища, не припасы - но жизнь свою они спасут. А мы должны драться, сколько сможем, чтобы сдержать русов, пока наши уходят... Так?
- Так,- сказал Бичуг.
Мичкин помолчал, нервно переплетая пальцы.
- Мы можем погибнуть,- наконец произнес он.- И скорее всего мы погибнем. Но мы должны идти, так?
- Так,- хрипло подтвердил Бичуг.
До рассвета Мичкин метался по Уросу поднимая спящих людей и собирая свою дружину. От суеты, от того, что ему пришлось много раз повторять одно и то же: "Бегите! Идут московиты! Бегите! Идут московиты!..", его тревога померкла, сменившись досадой на неповоротливость сородичей, на их страх, лень, неверие. Когда поголубели ельники на дальнем берегу, а один край Камы засиял рассветным серебром, из лодочных сараев дружинники начали выводить длинные каюки.
Ротэ и Ерик спали. Мичкин потряс Ротэ за плечо.
- Вставай!- твердил он.- Вставай скорее! Бери сына и беги!
Ротэ села, спросонок глядя на мужа испуганно и непонимающе. Мичкин, сшибая и топча вещи, вытаскивал из ларя дедовский меч, со звоном натягивал ржавую кольчугу, скрипел зачерствевшей кожей боевых перевязей.
- Московиты идут!- поднимая Ротэ на ноги, вновь говорил он.- Бросай все, бери Ерика, уходите из Уроса!..
- А ты?..- цепляясь за него, со страхом спросила Ротэ.
- Я с дружиной задержу их, насколько можно.
- Нет!- прижав ладони к вискам, не сводя с мужа глаз, затрясла головой Ротэ.- Я буду ждать тебя в твоем доме!..
- Уходи!- заорал на нее Мичкин.- Они убьют всех!.. Беги в Модгорт!
- Я жена князя! Я не побегу из города, который он защищает!..
Мичкин в ярости швырнул шлем на камни очага. За кожаной занавеской заплакал разбуженный Ерик.
- Я не хочу умирать, зная, что моя жена и мой сын тоже умрут!- сдерживая бешенство, сказал Ротэ Мичкин.- Я хочу драться, зная, что от этого мои любимые люди спасутся! Ты понимаешь меня, Ротэ? Беги в Модгорт!
Царапнув ножнами бревна керку, Мичкин с порога прыгнул в пыж и, не оборачиваясь, оттолкнулся от дома.
Тринадцать больших каюков уже покачивались у ворот Уроса. Над одним из них высоко торчал шест, увенчанный лосиными рогами, с которых свисали ленточки с изображениями Тайменя. Это была княжеская вайэра, Водяной Лось. В каюках сидело по пять-восемь воинов с луками, мечами, длинными копьями.
- Вперед!- крикнул Мичкин, встряхнув шест с рогами.
Сердце его запело, когда он увидел, как узкие и хищные, словно щуки, каюки выстроились клином и понеслись в хрустальную лазурь рассвета по глади камского плеса. В тот миг свой отряд показался Мичкину непобедимым. Он даже не оглянулся на Урос, на родные Беличьи Гнезда. Ему хотелось выплеснуть на врага то воодушевление, тот порыв, что кипели в его душе и переполняли грудь.
Каюки промчались створ, плавно зашли за поворот, и тут Мичкин увидел русское войско. Картина была такой яркой, красочной, торжественной, что он не выдержал и закричал. Под бескрайним, безоблачным, лазоревым небом по зеркальной и густо-синей долине Камы, четко ограниченной зубчатыми стенами сизых ельников, медленно плыл целый город - множество огромных плотов и плоскодонных широких барок. Они управлялись парами весел-потесей, вырубленных из цельных сосновых стволов. У каждого весла в ряд стояло по десятку человек.
Плоты и барки густо заполняло войско, которое в ясном рассветном сиянии сверкало броней, шлемами, мечами, копьями, кровянело ало-серебряными щитами, было пестро изузорено хоругвями, шитьем княжеских шатров, блеском плащей-корзн и дорогих ферязей у сотников и есаулов, разноцветьем сукна лошадиных попон. Все это вмиг напомнило Мичкину ловлю на нересте, когда в бурлящем хрустале мелкого переката, в струях весеннего солнца радугой переливаются сотни, тысячи, сотни тысяч рыб. Мичкин и сейчас почувствовал себя, как в путину: на него плыл целый город, а он ликовал, потому что так много было врагов: бей, и от каждого удара будет падать сразу десяток.
Каюки и плоты сближались. У московитов запели рожки. Воины выстраивались по краям плотов, сдвигая щиты. Длинные копья выдвигались во все стороны, уложенные на плечи щитоносцев. За шлемами первых рядов щетиной поднялись бердыши, секиры, шестоперы, клевцы на длинных ратовищах, пики с яловцами, чеканы, топоры. Заржали растревоженные кони.
Мичкин оглянулся. Его дружинники натягивали рукавицы, чтобы не ободрать пальцы о тетиву, смачивали луки, перекидывали на борта кожаные щиты. На корме гребцы ложились на спины, передний - затылком на живот заднего.
- Рассыпай строй!- закричал своим Мичкин.- Входите между плотов! Бейте по коням!
Словно ветер порывом дунул от русского войска - это взвился рой стрел и взбурлил воду вокруг лодок. Каюки стали расходиться "еловой лапой", втягиваться в протоки между русскими плотами и барками. По сторонам дробно замелькали ряды щитов, гуще стал свист стрел. Над головой Мичкина провыла сулица. Каюки неслись вперед, в глубь русского войска. Пермяки отвечали на стрелы стрелами и не приближались к щетке копий. Пермские стрелы летели в коней, чьи крупы, шеи, головы виднелись за рядами ратников. Обожженные болью, кони ржали, вставали на дыбы, рвали привязи, метались, сшибая людей, топча их копытами, скидывая в воду. Свалившиеся в волны орали, цепляясь за бревна плотов, или под тяжестью доспехов колунами проваливались на дно. Стрелы и сулицы московитов проносились над пермяками и разили своих же.
Мичкин видел, как за надвигающимися на него плотами искрой горит алый шатер русского князя.
- Идите на кана русов!- крикнул своим Мичкин.
При виде смятения, охватившего оставшиеся позади плоты, ему показалось, что победа совсем близко. Надо только прорваться к князю, набросить на него сеть, подрубить шест его шатра и кинуть в Каму хоругвь, на которой горделивый, изнеженный русич копьецом тычет с коня в извивающегося пермского ящера. В запале Мичкин уже не обращал внимания на то, что и пермяки падают в камскую синь, пронзенные стрелами, что один каюк перевернулся, а два других плывут с грудами окровавленных мертвецов.
Мичкин пробивался к княжескому плоту, и к его каюку присоединялись уцелевшие, вновь выстраиваясь клином. Русы поняли, куда метит пермская дружина. Ближайший плот грузно замахал веслами-потесями, медленно двинулся наперерез. Сзади в него врезался другой плот - мелькнули в воздухе обломки весла, и, как шишки, посыпались в воду ратники. Плот, треснув, разошелся узкими связками бревен. Поплыли кони, щепки, стрелы, деревянные щиты, шапки; огромным пузырем вздулся белый шатер сотника; горшками закачались на волнах шеломы; чешуистыми рыбами наискось скользнули ко дну тяжелые кольчужники. Некому стало прикрывать русского кана. Его плот был прямо на острие пермского косяка.
Но русский кан не дрогнул. Передний ряд ратников раздвинулся, поднимая копья. Четыре воина вышли на край плота, уткнув в бревна ратовища секир, и на выемку лезвия положили длиные черные железные трубы. Сзади им протянули горящие лучинки, и эти четверо сунули огоньки в комли железных стволов. А затем и небо, и река раскололись грохотом, как в грозу, колесом кувыркнулись в глазах Мичкина, и он плашмя полетел в воду.
Мичкин вынырнул, потеряв и меч, и родовую вайэру. Кольчуга утягивала обратно, и плот русского князя надвигался, как остров. Мичкин увидел блестящие днища перевернувшихся каюков, фонтаны брызг там, где тонущие воины его дружины еще боролись с тяжестью кольчуг. Рядом качалась на волнах двухбревенная связка из разбитого плота. Мичкин выбросил руку, цепляясь за нее, и тотчас раскаленная игла пронзила ладонь. А вслед за этим тяжелая потесь ударила по голове, сминая шлем, и окунула Мичкина в черную, холодную воду беспамятства.

Если бы не стрела, прибившая его к бревенчатой связке, Мичкин бы утонул. Он очнулся словно бы в другом мире. Вокруг не было ни души. Огромная и пустынная река сияла под солнцем. В лесах по берегам чирикали птицы. Связка лежала на золотистой отмели, вытащив за собой Мичкина.
Мичкин подтянулся и лег на бревно. Голова разламывалась. На затылке волосы запеклись от крови колтуном. Князь обломил стрелу и сдернул руку. Боль широкой, горячей волной омыла виски. Спина и бок затлели углями - там в тело были вбиты кольца кольчуги; видно, его, потерявшего сознание, издалека еще пробовали добить стрелами. Мичкин, дрожа челюстью от напряжения, боли и холода, тяжело поднялся и, прищурившись, огляделся. Это Налимья старица... Вон и маленький идол Отца-Налима на глинистом обрывчике... Его, Мичкина, снесло течением гораздо ниже Уроса. Солнце стояло над головой. Покачиваясь, Мичкин побрел к матерому берегу. В голове его пылал горячий, сверкающий туман.
Он шел по отмелям, по прибрежным лугам, и слышал только птичий щебет. Ни души не было вокруг, словно бы и не было вообще ничего: ни Уроса, ни русского войска. Деревья гнулись и шумели в порывах теплого ветра. Огни бежали по синеве Камы. Тихие желтые отмели застенчиво мерцали, когда над ними проплывала рябь. Плеск шагов Мичкина спугивал с мелководья мальков.
Урос открылся как-то весь сразу. Дома, видно, сшибали плотами: косо торчали наклонившиеся на одну сторону сваи, а бревенчатые срубы без крыш боком лежали в воде. Одних домов вообще не хватало, у других, где жители пробовали защищаться, вокруг окон и дверей торчали стрелы. В неподвижной воде висели рваные сети, полосы бересты с кровель, угли очагов, деревянные миски, поленья, вязанки хвороста, запасные весла, обрывки одежды, перевернутые лодки, щепки, перья. Мичкин медленно шагал по краю пойменного луга, и в безоблачный жаркий день ему было до лязга зубов холодно.
Его дома не было - дом уплыл.
На берегу он увидел низкую, бесформенную кучу сырой земли, на которой лежал рыбацкий пыж. Рядом сидел на траве Бичуг и тупо счищал сучком глину с деревянной лопаты. Мичкин остановился. У Бичута было серое лицо; глаза провалились в глазницы, ушли под брови. Запекшаяся рана буровила щеку, надвое разорвав ухо; выше колена левая нога была обмотана бурой от крови тряпкой.
- Всех нашел, кроме отца,- сипло сказал Бичуг и дико посмотрел на земляную кучу.- Н-наверное, н-на куски...- заикаясь, добавил он.
Мичкин молча стащил с могилы пыж и спустил его на воду, выловил плавающее в осоке весло.
- Садись,- велел он Бичугу.- Поплыли в Модгорт.

Они медленно проплыли по Уросу, разглядывая дно. Дно было усыпано домашним скарбом. Тускло отблескивали медные котлы. Люди лежали под водой, словно спали на лугу: старик Хурхог, тетка Нанэ, Пэнсин-косорукий, бабка. Пуртым, силач Кэр-Удом, охотник Сана... В одном месте Мичкин увидел отсеченную руку ребенка, в другом - женскую голову, в светлых, развевающихся волосах которой играла рыбная мелочь.
На закате пыж догнал дом Мичкина. Хорошо просмоленный новый сруб не затонул потому, что, перекосившись, поднял проемы входов над водой. Сейчас дом торчал в воложке, запутавшись в плавнях. Странно было видеть его посреди протоки. Мичкин причалил к порогу - причалил на закате к тому порогу, от которого отплыл на рассвете. Хватаясь за стены, князь полез внутрь.
Бичуг ждал его недолго. Но Мичкин вернулся таким, словно провел в доме сорок лет. Он молча опустился на скамейку, оттолкнул пыж веслом и повел на стрежень. Глаза, скулы, подбородок князя были каменно-неподвижны, но кожа на лбу мелко дрожала, словно от страшного напряжения. Бичуг ничего не спросил, да он и не думал о Мичкине, вспоминая кучу сырой земли на берегу возле Беличьих Гнезд.
Ночью пыж проплыл мимо русского стана. Сотни костров на версту протянулись по круче вдоль опушки леса. Дозорные русов не заметили маленькую берестяную лодку, прокравшуюся у другого берега в тени еловых частоколов.


далее: Глава 19. Лютожирый >>
назад: Глава 17. Поганая скудельня <<

Алексей Викторович Иванов. Сердце Пармы
   Глава 01. Мертвая парма
   Глава 02. Хумляльт
   Глава 03. Канская тамга
   Глава 04. Станица
   Глава 05. Балбанкар
   Глава 06. Усть-Вым
   Глава 07. Владыка
   Глава 08. Набег
   Глава 09. Пусто свято место
   Глава 10. Возвращение птиц
   Глава 11. Иона Пустоглазый
   Глава 12. Только свети
   Глава 13. За синие леса
   Глава 14. Кровь Пелыма
   Глава 15. Беспощадная
   Глава 16. На чужом пиру похмелье
   Глава 17. Поганая скудельня
   Глава 18. Беличьи гнезда
   Глава 19. Лютожирый
   Глава 20. Прокудливая береза
   Глава 21. Чур сочтет
   Глава 22. Искорка
   Глава 23. Княжий вал
   Глава 24. Узкая улочка
   Глава 25. Слюдяное солнце
   Глава 26. Горе княжения
   Глава 27. Пелино поле
   Глава 28. Талая вода
   Глава 29. Чердынь - русская застава
   Глава 30. Огонь полюда
   Глава 31. Путь птиц
   Глава 32. Поющие стрелы